Кризиса, подобного нынешнему, раньше не было, и не могло быть. Традиционные кризисы имели предсказуемую цикличность; в них были заведомо заложены понятные механизмы экономического оздоровления. Каждый кризис сопровождался «разрушительным созиданием». То есть, очищая экономику от «слабаков», и давая простор сильным, кризис  оборачивался в конечном счете обновлением.

В сегодняшней же ситуации этого понимания недостаточно, поскольку нынешний кризис радикально отличается от всех предыдущих. Он финансовый только по антуражу, по формам проявления. Главное же в том, что под финансовой оболочкой скрыты более глубокие процессы, которые сжато можно охарактеризовать как конкурентное соперничество цивилизационных ценностей разных миров. В ходе подобной нетрадиционной конкуренции слабеющий, но еще главенствующий западный мир стремится затормозить свое падение; он прибегает (речь идет о США) к изощренным способам продления своего нынешнего лидерства. Провал таких попыток самозащиты как раз и проявляется через нынешний финансовый кризис.

Не так уж и давно воспрянул еще один конкурент западному миру, оказавшийся в этой ипостаси самым главным, – Китай. Перед тем, будучи покалеченным маоистами, он не подавал признаков жизни; и его почти сбросили со счетов. Ведь в годы режима Мао произошли культурная и экономическая катастрофы. Все это обесточило энергию созидания, лишало надежд на лучшее будущее, а значит разрушило и без того отсталую экономику и опускало Китай в пучину бедствий.

На Китай смотрели как на больного слона на главной площади планеты, т.е. в «Поднебесной». Но оказалось достаточным прихода Дэн Сяопина, и смены модели развития, чтобы Китай стал совершенно другим. То главное, что Дэн Сяопин сделал, можно описать тремя словами: возродил восточные ценности. Дэн разблокировал конфуцианство, загнанное при Мао Цзедуне в «подполье», поощрял распространение буддизма и даосизма. Эти три течения, дополняя друг друга, дали синергетический эффект, обеспечивший Китаю фантастическую успешность.

Как оказалось, достаточно было сменить политику «забвения» традиционных ценностей на лояльное к ним отношение, как и «внизу», и «наверху» была воссоздана энергия созидания. И та же компартия из  орудия административного принуждения превратилась хотя и в жесткого (что в переходной период неизбежно), но вместе с тем мудрого и гибкого руководителя. И Китай стал не только расти, но и ускоренно развиваться.

Возрождение традиционных для Китая ценностей неверно было бы трактовать лишь как подъем духа и взрыв созидательной энергии. Специфика конфуцианства и даосизма состоит и в подталкивании к уникальной управленческой конфуцианско-даосистской изобретательности, обеспечивающей не только успех, но и мощный экономический прорыв. Отсюда, к примеру, отличия между тем, как к рынку переходили мы, и как дэнсяопиновский Китай. Если в России и Украине первыми рыночниками  оказались выпущенные из тюрем лица, сидевшие за экономические преступления, и их крышевали бандиты в купе с милицией, - то в Китае был реализован тщательно проработанный проект под названием «Вертушка», согласно которому на каждом предприятии отбирались самые энергичные из молодежи, морально стойкие и инициативные; их направляли на учебу, - кого в США, кого в Европу, кого на курсы у себя. Затем местные руководители каждому, с учетом бизнес-специфики, выделялось помещение, обеспечивалась его оснащенность; давали кредит, осуществляли надзор и опеку. Из этих отобранных и обученных молодых людей вырос не только малый и средний, но и, - впоследствии, - крупный бизнес. Тех же, у кого не получилось, - возвращали на прежнее рабочее место, - отсюда название «Вертушка».

Наряду с селекцией «внизу», в Китае, - с переходом к новой  экономике возродился жесткий отбор претендентов на роль чиновников, что тоже означало возврат к традициям конфуцианства. И тут тоже был получен потрясающий результат, о чем легендарный премьер Сингапура Ли Куан Ю в своей книге «Сингапурская история» написал, что в современном Китае «каждый высший чиновник даже провинциального уровня не имеет себе в мире равных». И это, - а также, многое другое, - есть тоже следствие ценностного ренессанса.

Спрашивается, - какое отношение все это имеет к мировой драме в виде мирового финансового кризиса? Ответ такой, - непосредственное.

Ведь в основе не только внутристрановых, но и всех эпохальных событий лежат (и всегда лежали) именно механизмы ценностного влияния. Всегда именно ценности, в случае их ренессанса, предопределяли взлет страны, а в случае деградации, - упадок. Причина такой результативности ценностей культуры (они же ценности цивилизационные) коренится в том, что ценности такого рода не есть нечто поверхностное;  это глубинные основы судеб народа и стран, а значит, - поведенческого стереотипа всякого человеческого сообщества. И вряд ли кто-то будет опровергать ту истину, что, например, вспыхнувшие когда-то яркой звездой в VII веке ценности Ислама обернулись вскоре триумфальным завоеванием мусульманами более чем половины Евразии. И нельзя не согласится, что в свое время отсталая (сравнительно с Индией и Китаем) Англия именно благодаря воцарению победоносных ценностей протестантизма в одночасье стала «владычицей морей», великой колониальной державой и мастерской мира. И разве не переселенцы-пуритане вдохнули мощь в зарождавшиеся Соединенные Штаты. Так что не зря великий мыслитель Тейяр де Шарден считал, что «ценности, - это нечто очень глубокое; глубже только гены».

Но ценности могут переживать разные состояния, - они могут вдохнуть в народ созидательную одержимость, а могут и деградировать, расширяя пространство деструктивных процессов, упадка духа, и разложения.

Но если когда-то деградация ценностей, как правило, просто делала страну легкой добычей агрессивных соседей (пример, - Египет, Древний Рим, Древняя Греция), то ныне ценностный перепад, происходящий в планетарном масштабе, формирует глубинные основания для перемен, вызванных мировым финансовым (а затем и экономическим) кризисом.